Право обладания и неизменность
Младенец присваивает права на объект, и взрослые негласно признают это. Объект нельзя менять или даже стирать без воли ребенка: стирка разрушает непрерывность его опыта.
Интерактивный путеводитель по ключевой книге Дональда Вудса Винникотта: от первого «не-Я» одеяльца и парадокса иллюзии до разрушения объекта, материнского зеркала и культурного опыта.
Винникотт, будучи педиатром и психоаналитиком, открыл третью область человеческого существования — промежуточное пространство между внутренней психической реальностью и внешним миром. Этот учебник последовательно разбирает все центральные главы и клинические случаи книги, соединяя первоисточник с интерактивными моделями.
«Мы заключаем соглашение с ребенком: мы никогда не спросим его: „Ты это сам себе представляешь, или тебе это показывают извне?“ Важно принять сам парадокс и оставить его неразрешенным».
Как между аутоэротическим сосанием кулачка и игрой с плюшевым мишкой возникает первое «не-Я» обладание — и почему его нельзя свести ни к внутреннему объекту, ни к внешнему миру.
Классический психоанализ долгое время описывал человека в двухуровневой модели: есть внутренняя психическая реальность (богатая или бедная, спокойная или конфликтная, отделенная «мембраной» Эго) и есть внешняя, разделенная реальность. Винникотт утверждает, что этого недостаточно: необходима третья зона — промежуточная область непосредственного опыта, или «зона отдыха» для человека, пожизненно вовлеченного в трудную задачу разделения внутреннего и внешнего.
В период от 4–6 до 8–12 месяцев младенец вплетает в аутоэротическое сосание большого пальца элементы внешнего мира: край простыни или уголок одеяла, салфетку, выщипанные шерстяные нитки, первые звуки гуления и напевы перед сном («мама-мама», собственное словечко вроде «Баа» или «дааа» от взрослого «дорогой»). Весь этот спектр явлений Винникотт называет феноменом перехода, а конкретную жизненно важную вещь (уголок одеяла, мягкую игрушку, платок) — переходным объектом.
Младенец присваивает права на объект, и взрослые негласно признают это. Объект нельзя менять или даже стирать без воли ребенка: стирка разрушает непрерывность его опыта.
Объект вдохновенно любят и терзают, мусолят до безобразия. Он обязан уцелеть и при инстинктивной любви, и при прямой агрессии.
Ребенку кажется, что объект излучает тепло, обладает текстурой или «делает что-то», доказывая свою реальность. Для взрослого он пришел извне, но для ребенка он и не внешний, и не галлюцинация.
В норме переходный объект не уходит внутрь, не вытесняется и не оплакивается. Он постепенно тускнеет, потому что его смысл рассеивается на всю область культуры — игру, искусство, религию, науку.
Винникотт разграничивает понятия: переходный объект — не «внутренний объект» в смысле Кляйн (который есть ментальная репрезентация), а реальный предмет обладания; но и не полностью внешний объект. При этом младенец способен использовать переходный объект лишь до тех пор, пока его внутренний объект остается живым, достаточно хорошим и не превращается в преследователя. Если внешняя мать надолго недоступна, внутренний образ тускнеет — и тогда переходный объект теряет смысл.
Чтобы показать универсальность и изменчивость первичного обладания, Винникотт сопоставляет старших братьев X и Y и их родственников. Старшего X мать кормила грудью слишком долго в одиночестве и тревоге, а отняла от груди резко в 7 месяцев — у него не было ни соски, ни сосания пальца, и его игрушечный кролик остался лишь «утешителем», не став важнее самой матери. Младший брат Y, отнятый от груди в 4 месяца, рано нашел шов одеяла с клочком шерсти («Баа»), а затем зеленое джерси с красным шнурком — истинный переходный объект-«успокоитель».
| Ребенок | Сосание пальца | Переходный объект | Функция объекта | Итог развития |
|---|---|---|---|---|
| X (мальчик) | Нет (0) | Мама; позже кролик | Утешитель | Фиксированный на матери (астма, не женился) |
| Y (мальчик) | Да (+) | «Баа» (край одеяла); джерси | Успокоитель | Свободное, здоровое развитие |
| Двойняшка 1 (девочка) | Нет (0) | Соска; ослик | Приятель | Поздняя зрелость |
| Двойняшка 2 (мальчик) | Нет (0) | «Ее» | Защитник | Латентная психопатия |
| Ребенок Y 1 (девочка) | Нет (0) | «Баа»; одеяло | Поддержка | Благоприятное развитие |
| Ребенок Y 2 (девочка) | Да (+) | Палец | Удовлетворение | Благоприятное развитие |
| Ребенок Y 3 (мальчик) | Да (+) | «Мимис»; объекты | Порядок | Благоприятное развитие |
Семилетний мальчик (IQ 108) поступил с тяжелым расстройством характера. Его мать страдала депрессией; ключевые разрывы контакта произошли при рождении сестры (3 года 3 месяца), операции матери (3 года 11 месяцев) и ее двухмесячной госпитализации в психиатрическую клинику (4 года 9 месяцев). Во время «сквигл-игры» с Винникоттом (взаимное превращение каракулей в рисунки) мальчик выдавал почти одни веревочные образы: лассо, кнут, прутик, нитку от йо-йо, узел.
Оказалось, что дома он одержимо связывал шнурками стулья, столы, подушку с плитой и даже завязывал шнурок на шее сестренки. Винникотт объяснил матери: шнурок служит способом опровергнуть само существование сепарации (как телефон отрицает расставание с другом), причем главная потеря контакта произошла из-за эмоционального «ухода» матери в депрессию. Когда мать поговорила с сыном об этих разрывах, навязчивость исчезала — и возвращалась вновь при каждой новой угрозе ее ухода или депрессии (вплоть до инсценировки повешения перед окном). В дополнении 1969 года Винникотт признал: хотя семья была стойкой, в подростковом возрасте юноша не смог покинуть дом и ушел в наркотическую зависимость — пример того, как патология переходного феномена переходит в зависимость.
Ангус (11 лет 9 месяцев) утверждал, что у него не было мягких игрушек, зато был колокольчик на веревочке, за которую он дергал перед сном, и «фиолетовый кролик с красными глазами», которого он не любил, швырял и в итоге отдал Джереми, но тот «все еще навещает его». Даже в 11 лет с развитым чувством реальности ребенок описывает переходный объект как обладающий собственной волей.
Взрослая пациентка, пережившая в детстве многократные сепарации и военную эвакуацию в 11 лет (она полностью забыла родителей и запрещала себе называть опекунов «дядей» и «тетей»), на сессии сформулировала парадокс утраты: «плед, который не здесь, реальнее того пледа, который вы принесете», а ее бывший аналитик и «орел, прикованный к запястью» реальны именно своей цепью — опровержением отсутствия. Когда ребенок теряет доверие к тому, что символизирует объект (надежность и правдивость матери), сама вещь остается, но утрачивает смысл, приводя к формуле: «Все, что у меня есть — это то, чего у меня нет».
Тончайшее различие Винникотта: сновидения, реальная жизнь и творческое воображение принадлежат одному поэтическому порядку, тогда как компульсивное фантазирование изолировано и отнимает жизненные силы.
На примере анализа женщины средних лет (в детстве младшей в семье, вынужденной подстраиваться под уже упорядоченный мир старших) Винникотт показывает разрушительную природу фантазирования. Пациентка могла часами сидеть в комнате и раскладывать пасьянс, непрерывно курить или перебирать молнию на сумке — «ничего не делая». Внутри нее в этот момент могла разворачиваться целая картина или прогулка, но она сама потом призналась: «пока я раскладываю пасьянс, меня не существует».
Винникотт выделяет три фундаментальных отличия между фантазированием и сновидением / воображением:
Когда пациентка во сне кроила и шила платье, они с Винникоттом вышли к понятию бесформенности — состояния ткани до того, как ее порезали, скроили и собрали. В детстве окружающие не позволяли ей оставаться бесформенной и сразу «кроили» ее по чужим образцам, что породило уступчивую «ложную самость». Только пережив безопасную расфокусировку и бесформенность на сессии (даже проспав десять минут в кресле), она впервые ощутила свободу выбора и право сказать: «Я могу использовать воображение свободно, но благоразумно».
Сделайте предположение слева, чтобы увидеть критерии различения (вытеснение vs диссоциация, наличие символизма и участие тела).
«Психотерапия происходит там, где перекрываются две области игры — пациента и терапевта. Если пациент не может играть, работа терапевта состоит в том, чтобы привести его в состояние, где он способен играть».
Винникотт предлагает радикально пересмотреть место игры в психоанализе. Традиционно аналитики (включая Мелани Кляйн) интересовались содержанием игры ребенка, переводя его на язык бессознательных фантазий, либо связывали игру с мастурбацией. Но Винникотт подчеркивает принципиальную разницу между существительным game/play и живым действием — playing (игранием):
Младенец и объект слиты. Мать ориентирована на то, чтобы знакомить ребенка с тем, что он готов обнаружить. Возникает опыт магического контроля.
Объект отвергается, вновь принимается и воспринимается объективно. Доверие к матери создает «игровую площадку» — потенциальное пространство между ними.
Ребенок строит игру, уверенный, что любящий и надежный человек доступен рядом и отражает происходящее, даже если о нем на время «забыли».
Ребенок допускает встречу своей игры с игрой матери (которая сначала подстраивается, а затем вносит свои идеи). Так рождается совместная игра и психотерапия.
После периода заикания и утраты речи («он не выносит суррогатов» — никогда не брал бутылочку, только грудь) Эдмунд играл в кабинете, пока Винникотт консультировал его мать. Он выстраивал вагончики, периодически полз к матери на колени и возвращался к игрушкам.
Найдя клубок веревки, мальчик то «подключал» кончик к ноге матери как электрический шнур (символ связи и сепарации), то устелил веревкой дно ведерка в виде гнездышка для игрушек. Без единой интерпретации игра сама стала сообщением о приливах и отливах зависимости.
Мать пришла из-за тяжелого стресса: младший брат Дианы имел врожденный порок сердца («дырка в сердце») и умственную отсталость. Диана вбежала с игрушкой «Просто Мишкой» и сунула его в нагрудный карман Винникотта.
Подключившись к игре («Ой, мишка что-то сказал!»), Винникотт дал ей найти пушистую овечку. Диана «выносила» и «родила» их не как двойняшек, а по очереди, и разложила вокруг кроватки множество игрушек — по подсказке аналитика это были «сны, которые видят ее дети». Игра исцеляла ее, пока мать плакала о больном сыне.
Только в игре ребенок или взрослый способен быть по-настоящему креативным, а только будучи креативным, человек может открыть свою самость. Винникотт предостерегает от распространенной иллюзии: художник может создать признанный шедевр, но так и не найти в нем себя, потому что самость не обнаруживается в готовых продуктах тела или ума — она рождается из первичного опыта бытия.
Для обретения чувства «Я ЕСТЬ, я живу, я — это я» необходима строгая последовательность: 1) релаксация в условиях доверия (погружение в состояние неинтегрированной «бесформенности», которое невозможно без опоры) → 2) творческая активность в игре → 3) отражение этого импульса со стороны доверенного другого (терапевта или друга). Без этого отражения хаотическое творчество распадается и не становится частью организованной личности.
Винникотт отделяет биологический пол от «чистого женского» (доинстинктивное бытие и субъект-объектная идентичность) и «чистого мужского» (сепарированность, активность и инстинктивный импульс).
Отправной точкой стало наблюдение за успешным женатым мужчиной средних лет, который прошел уже не один анализ, но чувствовал, что так и не достиг главного. Когда Винникотт заметил, что разговаривает словно с девушкой, а затем произнес неожиданную реплику: «Безумный человек — это я» (тем самым приняв в настоящее «безумие» матери, которая после рождения второго сына упорно видела и растила его как девочку), произошел решающий сдвиг. Внутри мужчины жила отщепленная, застывшая в возрасте «девушка», требовавшая признания, тогда как его взрослая мужская личность не могла завершить анализ.
Обобщая этот и аналогичные случаи у женщин, Винникотт вводит абстрактное, но фундаментальное различение чистого женского элемента и чистого мужского элемента (присутствующих в каждом человеке независимо от пола):
Чтобы перейти от проективного «отношения к объекту» к реальному «использованию объекта», субъект должен разрушить объект в фантазии — а объект должен выжить, не атакуя в ответ.
В одной из самых глубоких и парадоксальных глав книги Винникотт противопоставляет два способа взаимодействия с другим человеком (или психоаналитиком):
Переход между ними — труднейший шаг взросления. Он происходит не из-за гнева на фрустрацию принципа реальности: наоборот, именно первичный деструктивный импульс выносит объект за пределы всемогущества и порождает объективную реальность. Важно не путать это с «уничтожением» (которое означает безнадежность и угасание связи).
«В своей топографической картине психики Фрейд не оставил места для культурного опыта». Винникотт помещает игру и культуру в потенциальное пространство между матерью и ребенком — оно одновременно разделяет и соединяет их.
И внешняя реальность, и внутренняя психическая реальность относительно фиксированы (внешним физическим миром или биологией и структурой защит). Но третья область — потенциальное пространство — радикально различается у разных людей, потому что полностью зависит от опыта доверия к надежности материнской фигуры на раннем этапе отделения «Я» от «не-Я».
Для описания того, как сепарация превращается в травму, Винникотт предлагает временную формулу сохранения внутреннего образа матери: x минут отсутствия (образ жив), x + y минут (тяжелый стресс, но возвращение матери восстанавливает контакт), x + y + z минут — порог перейден, образ угасает, наступает разлом непрерывности жизни, защитой от которого служат примитивные механизмы против «непостижимой тревоги».
Когда потенциальное пространство нарушено, возникает двойная опасность: либо ребенок теряет способность играть (депривация, ложная податливая самость), либо это пространство заполняется чужим содержанием (интерпретациями аналитика или требованиями среды), которое переживается как преследование и угроза, от которых нельзя избавиться.
Опираясь на «Стадию зеркала» Жака Лакана (1949), Винникотт уточняет: первым зеркалом для младенца служит живое откликающееся лицо матери — и от этого взгляда зависит, обретет ли он апперцепцию или замкнется в перцепции.
Когда младенец сосет грудь, он нередко смотрит не на грудь, а в лицо матери. Что он там видит? В норме — самого себя: то, как выглядит мать, прямо связано с тем, что она видит в своем ребенке и чувствует к нему. Так рождается двусторонний творческий обмен с миром, где апперцепция (переживание собственного смысла) идет впереди сухого восприятия.
Если же лицо матери остается неподвижным, застывшим в ее депрессии или ригидных защитах, ребенок смотрит и не видит себя. Это ведет к тяжелым последствиям: его креативность угасает, апперцепция заменяется перцепцией («я вижу лишь лицо матери»), а сам ребенок учится «наблюдать за погодой» по выражению лица взрослого — угадывая момент, когда нужно подавить свои потребности ради защиты ядра «Я». Позднее обычное зеркало на стене становится для таких людей предметом мучительной проверки («выгляжу как старая карга»), а в случае с картинами Фрэнсиса Бэкона под стеклом пациентка мечтала, чтобы зрители видели на полотне и самих себя.
От непрерывности материнской заботы к границе «внутри меня — я, снаружи — не я», механизмам проекции/интроекции и суровому парадоксу подросткового взросления.
Когда младенец выходит из первичного слияния с «субъективным объектом», он достигает стадии «Я существую» (I AM) — близкой к «депрессивной позиции» у Кляйн. На этом рубеже ребенок обретает границу: «Вот я. Внутри меня — я, а снаружи от меня — не я», а психика и тело приходят в устойчивое согласие. Необходимое условие этого — непрерывность заботы (Винникотт ссылается здесь на исследования Джона Боулби 1969 года о потере материнской фигуры), благодаря которой жизнь ощущается как непрерывный поток, а не как череда непредсказуемых обрывов.
Взаимоотношения могут строиться на механизмах проекции и интроекции (перекрестных идентификациях), не подчиненных напрямую инстинктивным влечениям. В случае 40-летней незамужней учительницы, которая видела себя исключительно женщиной «третьего сорта», но находила в своих учениках-мальчиках собственное отщепленное мужское начало, перенос позволил увидеть и вернуть эти проекции внутрь целостного «Я».
В завершающих размышлениях книги Винникотт переводит язык детской игры в сферу подростковой мотивации и общества. Как и при использовании объекта в младенчестве, в бессознательной фантазии подростка взросление связано с победой и триумфом над взрослым: «Ребенок обязан повзрослеть, и он может сделать это, только перешагнув через труп другого взрослого» (вспоминая латинскую поговорку: Rex erit qui recte faciet; Qui non faciet, non erit — «Царем будет тот, кто поступает правильно; кто не будет — им не будет»).
Неповиновение и бунт подростка — закономерный плод той самой свободы, которой родители наделили его, воспитывая самостоятельным человеком («В начале был ребенок-ангел, а в результате получилась бомба»). Задача взрослых здесь — та же, что у матери и аналитика на этапе использования объекта: выжить, остаться на месте и не подменить живое столкновение преждевременной капитуляцией или ответной местью.
Между субъективным миром представлений и миром объективного восприятия лежит богатейшее промежуточное поле. Неотъемлемый парадокс — объект одновременно сотворен и найден, мать и ребенок одновременно едины и сепарированы — необходимо принимать и позволять ему существовать. Именно из принятия этого парадокса вырастает способность человека играть, любить, творить и чувствовать, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить.
Быстрый поиск по основным терминам, клиническим метафорам и противопоставлениям из книги «Игра и реальность».
Проверьте понимание парадоксов Винникотта на клинических примерах и запишите собственные выводы в конспект.